В нашей семье бережно хранятся вырезки из тюменских газет, в которых опубликованы воспоминания Владимира Ободовского – отца моего мужа. Владимир Иванович родился в 1932 году в селе Соболевка, что в Винницкой области. Война пришла в его дом в июле 1941 года, и до ноября 1944 года эта местность находилась под оккупацией немецко-фашистских войск. Родные узнали о тех событиях лишь по обрывочным рассказам Владимира Ивановича, и только после публикации его воспоминаний по-настоящему осознали, через что пришлось пройти девятилетнему мальчику. Подробности его переживаний можно найти по ссылке Noyabrsk-Inform.Ru.

Страх и унижение

На второй день после отступления Красной армии к нам с мамой, Устиньей Ивановной, из соседней деревни переехала тетя Стася. Ее муж, как и мой отец, ушел к партизанам. Штаб захватчиков разместился в совхозе. Офицеры с адъютантами заняли дома сельчан, выгнав их на улицу. Среди военных были в основном эсэсовцы – высокомерные и злые. В нашем доме тоже были непрошеные гости, нам с мамой и тетей они разрешили жить на кухне. Мама готовила еду для всех. На окраине села возвели укрепления, танки и пушки прятали в сараях, а стволы орудий торчали сквозь стены. Лошадей держали прямо в сенях.

Оккупанты с первых дней начали грабить население: отнимали скот, птицу, продукты. У нас забрали все, даже выделанные кроличьи шкурки – солдаты заправляли их в сапоги…

Голод и жестокость

Чувство голода было постоянным. Мы, дети, видели, как немцы ели консервы, тушенку, сливочное масло, конфеты – и нам так хотелось попробовать эту еду. Мама предупреждала меня: «Вовочка, они могут убить лишь за то, что ты притронулся к их столу – даже не смотри в их сторону!» Но разве можно остановить голодного ребенка? В один из дней я не удержался: когда офицеров не было, зашел в комнату и взял со стола кусочек шоколада и кружок колбасы. В это время в комнате появился немец – будто специально ждал момента: орал, его глаза были злыми, как у цепного пса. Схватив меня за ухо, поволок на улицу, там пнул и швырнул на пол – я почувствовал, как по шее и из носа течет что-то теплое. Сильно болело ухо – оно было порвано.

Я забился под печь, зажал рану тряпкой, плакал и боялся, что меня найдут и убьют. Мама пришла вечером и отвела меня в медпункт, где рану обработали, надорванную кожу пришили. Отметина тех лет – оттопыренное ухо – осталось таким на всю жизнь. Мама хоть и жалела меня, успокаивала, но все же крепко отругала.

Помощь партизанам

Заканчивалось лето 1943 года. Однажды утром меня разбудили приглушенные голоса: мама с кем-то разговаривала.

– Ваня, он еще совсем маленький. Немцы свирепствуют – поймают Вовочку, не посмотрят, что ребенок – убьют! – с тревогой говорила она.

Я слез с печи. Рядом с мамой сидел отец. Он обнял меня и сказал:

– Володя, пойдем со мной в лес, я покажу, где мы живем.

Шли долго, когда оказались в чаще, сели на пеньки, папа начал разговор:

– Сынок, мы, партизаны, ведем очень ответственную работу – борьбу с врагами-фашистами. Нам нужна твоя помощь. Ты еще маленький, и тебе может быть страшно. Но помни, ты – сын коммуниста, поэтому с заданием справишься, я уверен!

Я должен был передавать в отряд сведения о количестве и расположении немцев, их техники. Записывать ничего было нельзя, только запоминать. Летом и осенью я таким образом «ходил за грибами», а зимой на соседской лошади, запряженной в сани, «ездил за хворостом». Информацию собирать помогала сельская учительница Татьяна Витальевна. Каждую неделю я передавал партизанам данные. Моя работа приносила пользу, поэтому командир отряда лично выразил мне благодарность.

Я заметил, что после моих посещений расположения ночью или на следующий день наши самолеты бомбили железнодорожную станцию – так был разгромлен состав с новенькими «Тиграми». После этого немцы начали устраивать засады.

Под бомбежками

Когда начинался налет, мы с тетей прятались на окраине села, а мама всегда оставалась в доме, говоря: «Пусть меня убьют, но из дому я и шагу не сделаю». Если убежать не успевали, все просто падали на землю возле хаты. Я закрывал голову руками, думая, что это убережет меня от пуль и осколков. Тетя Стася говорила, что нужно молиться, чтобы остаться в живых.

Оккупанты еще больше усилили охрану леса со стороны села. До нас дошли слухи, что Красная армия наступает, захватчикам приходится оставлять территории: они сжигают деревни и села, а людей угоняют в Умань – там находился лагерь для пленных. Это была огромная яма, по краям обнесенная колючей проволокой; только для детей был небольшой барак. Весь домашний скот и ценные вещи увозили в Германию…

Дорога в неизвестность

В один из мартовских дней, когда днем снег уже вовсю таял, а ночью подмораживало, немцы согнали жителей в амбары, конюшню и коровник. Двери закрыли, снаружи поставили часовых. Тех, кто не мог идти – стариков и больных, – расстреливали прямо в домах. Ни еды, ни воды, ни вещей взять с собой не дали. Мы сидели взаперти несколько часов. Пронеслась молва, что нас сожгут живьем. Люди рыдали, молились. Под вечер всех выгнали на площадь, построили в колонну и погнали на запад. Поток изможденных, еле держащихся на ногах женщин, детей и стариков сопровождали немцы на лошадях с автоматами на изготовку. В воздухе стоял гул от плача и стонов.

Взрослые быстро сориентировались: дорога, по которой мы шли, вела на Умань. Значит, слухи подтвердились. Люди двигались медленно. Ноги вязли в черноземе, смешанном с талым снегом. Тетя была на последнем месяце беременности – она постоянно падала, поэтому была грязная и мокрая. Мама ее придерживала, а я цеплялся за ее пальто с другой стороны. Мои ноги в намокших тяжелых кованых отцовских сапогах были сбиты. Я плакал от боли, жаловался маме. Она уговаривала меня: «Вовочка, если мы остановимся – нас не пощадят. Слышишь выстрелы? Это пристреливают тех, кто упал».

К вечеру из колонны стали убегать те, кто помоложе. Немцы стреляли по ним из автоматов. Обочины дороги были усеяны телами – они так и остались лежать в грязи. Наконец добрались до какой-то деревни, был вечер, поэтому остановились на привал. Конвоиры ненадолго отлучились. Мы, пользуясь случаем, решили бежать. Добрались до хлева, но хозяйка хаты попросила нас уйти: «Утром солдаты будут устраивать облавы во всех домах, тогда не поздоровится ни беглецам, ни приютившим их людям». Втроем мы вышли в поле. У тети начались схватки, она родила ребенка прямо на снегу. Мама завернула малыша в платок и кофту, и мы пошли дальше…

После войны

Когда наступил мир, Владимир окончил школу, ремесленное училище, работал, учился в московском техникуме трудовых резервов, в Уральском политехническом университете, потом вернулся на малую родину, завел семью. Его отец пропал без вести. Мама, Устинья Ивановна, дожила до середины восьмидесятых, успела понянчить внуков. В 1970 году Владимир Ободовский с женой и ребенком уехал на Север. Работал в Нижневартовске, Ноябрьске, Надыме, на Ямбурге. Выйдя на пенсию, обосновался в Тюмени, там принимал активное участие в деятельности совета ветеранов Калининского района: посещал встречи с молодежью и подростками. В 2010 году он написал несколько статей с детскими воспоминаниями. Его не стало в 2016 году. Наш долг – хранить его воспоминания и передавать их из поколения в поколение.